Выставка "Об отце и о войне"

     

Страницы:   1 | 2 | 3 | 4 | 5 

         Написать об отце я решился в канун шестидесятилетия Победы над фашистской Германией. Вся жизнь отца была посвящена Красной и Советской армии. В годы учебы он определил себе путь военного медика, и Великая отечественная война была лишь кульминацией того, чем он занимался всю свою жизнь – медицинским обеспечением армии.

         У меня в руках нет никаких документов. Могу лишь поделиться тем, что сохранила моя память. С августа 1944 года я волею судеб оказался в воинской части отца и период до конца войны и первых дней после Победы описываю как очевидец.

         Итак, речь пойдет об отце, Лапшине Иосифе Иосифовиче (1903-1981), о моей жизни в эвакуации, о том, как я попал к отцу на фронт и о моих впечатлениях того периода с элементами семейных преданий.

         В мемуарах маршала Г.К. Жукова коротеньким абзацем упоминается, что накануне войны на базе Донбасса для армии готовилась госпитальная база. Объем этой работы маршал не уточняет, и, насколько мне известно, из-за секретности более подробно об этом нигде не писалось.

         В феврале 1941 г. отец назначен начальником полевого эвакопункта (ПЭП). Такой аббревиатурой обозначалась головная организация госпиталей армии. Но тот ПЭП, начальником которого стал отец, госпиталей не имел. Этому подразделению  была поставлена  задача на базе промышленности и людского персонала Донбасса к лету создать 150 госпиталей.

         Работа была титаническая. За какие-то четыре месяца нужно было организовать 150 складов, на каждом из которых должна была быть собрана полностью материальная часть госпиталя. Контакт с промышленностью должен был обеспечивать производство и поступление матчасти на склады. По-видимому, нужно было обеспечивать и охрану этих складов. Одновременно шла работа с военкоматами. Готовился штат каждого госпиталя. Совместно с военкоматами укомплектовывалась и заполнялась подборка повесток на штат каждого госпиталя, и там уже обозначалось место сбора. Оставалось только проставить дату сбора и разослать повестки, и с этого момента госпиталь начинал свое реальное существование.

         Студент мединститута весной 41-го года на экзаменах, возможно, переживал – сдаст ли он экзамены, не отчислят ли его из института, а он уже был записан хирургом полевого госпиталя номер такой-то. Многие хирурги, получившие огромный опыт за время войны, заканчивали мединституты уже после войны.

         Дальнейшие события показали своевременность подготовки госпитальной базы Красой Армии. Начало войны для отца не было неожиданностью, как и для тех, кто ему эту работу поручил. Я встретил войну в десятилетнем возрасте и хорошо помню, что еще в 40-м году, во время радиопередач о советско-германской дружбе, отец хмурился и почти зло говорил: «Все равно с ними воевать придется».

         Работа по организации госпиталей, как и все, что касалось подготовки к войне, была строго засекречена. Именно поэтому сейчас трудно найти упоминания о ней. Для нашей же семьи с февраля месяца 41-го года наступили тяжелые дни. Отец исчезал на недели, а по возвращении не мог ничего сказать, кроме стандартной фразы: «Был в служебной командировке». Мать – пылкая эмоциональная женщина - бурно реагировала на постоянные необъясняемые отъезды. А отец, измотанный переездами по городам Донбасса, не мог отдохнуть и дома. Этот период печально отразился на нашей семье.

         Создание госпитальной базы Красной Армии в предвоенные месяцы требовало от руководителя незаурядных организационных и волевых способностей. Почему именно отец был назначен на эту работу? К ней вела цепь закономерностей и случайностей. 

         Кроме фотографий, я не располагаю никакими документами, касающихся биографии отца. Могу опираться только на семейные предания и то, что видел сам, соприкоснувшись с прифронтовой армейской жизнью. Часть повествования содержит эпизоды в эвакуации и историю, как я попал в действующую армию.  Недавно прочитал, что если от событий не осталось что-либо вещественного, а, главное, документов, то этого, как бы и не было. А ведь то, что я видел, было.

 

Сельский паренек

         Революция в семье моего деда была встречена с удовлетворением. Семья (фото 56) получила земельный надел. Дед – хороший плотник – срубил на участке просторную избу. Изба-хутор располагалась на живописном холме у ручья. И сейчас местные жители этот холм называют по имени деда Оськин Пуп. Бабушка предвоенные годы и коллективизацию характеризовала так: «Ленин дал нам землю, а Сталин ее отобрал».

         В период гражданской войны и сразу после нее отец был активным комсомольцем. Главным руководителем комсомолии был секретарь партийной организации Кутузов. Внешне самым заметным его деянием было разрушение церквей. Он собственноручно сбрасывал с куполов кресты, и при этом кричал народу сверху: «Если есть бог – пусть он меня накажет!». И бог чуть было не наказал его руками моего отца. Кутузов, данной ему властью, отобрал в личное пользование лужок для покоса у нашей семьи. Сходство идейных платформ не помешало отцу воспылать справедливым гневом. Способ мести был выбран радикальный – отец залег с обрезом у мостика, через который Кутузов должен был возвращаться после партийного собрания. На счастье, партсобрание затянулось до кромешной темноты, да и Кутузов шел не один, а с другом моего отца – секретарем комсомольской организации. Вопрос о существовании бога так и остался открытым.

         С окончанием гражданской войны в селе появилась колоритная фигура. Один из местных жителей в гражданскую войну дорос до звания комбрига. Воевал он успешно, но после окончания боев излишняя склонность к спиртному стала помехой для дальнейшей его службы в армии. От других селян он отличался широтой кругозора. Своего племянника – тоже друга отца – он поучал: «С крестьян как драли три шкуры во имя капитализма, так и будут драть шкуры во имя социализма. Но сейчас у молодежи есть возможность учиться. Уезжай из села, поступай на рабфак, а потом выбирай любую специальность». Племяннику было  боязно покидать родные края: «Я поеду, если поедет Оська (мой отец был крещен Осипом)». Отец загорелся идеей. Бабушка была согласна. Однако дед воспротивился, сказал, что это все дурь, пора, мол, по-настоящему осваивать плотничье дело и с завтрашнего дня приступаем к выполнению заказа – будем ставить сруб.

         Работу по затёске бревен дед распределил так. Отец, продвигаясь вдоль бревна вперед спиной, затесывает начерно, а дед, двигаясь следом таким же образом, затесывал набело. Дед, совершая более трудоемкую работу, продвинулся быстрее так, что при очередном взмахе отец кончиком топора зацепил ягодицу деда. Дед в ярости обернулся, замахнулся топором, а отец бросил свой топор и рванул домой. С порога закричал: «Мама, готовь котомку – я уезжаю на учебу». Пока дед дошкандыбал до дому, отец был уже на железнодорожном полустанке.

 

Период до Отечественной войны

         К сожалению, не знаю, где отец учился на рабфаке, но, с его слов, учился он на одном рабфаке с будущим главным идеологом нашей страны Сусловым. На рабфаке  он из сельского парня Осипа превратился в Иосифа Иосифовича. По окончании рабфака  поступил в военно-медицинскую академию в Ленинграде. В двадцатые годы отец прослужил два года в частях особого назначения (ЧОН), созданных для борьбы с контрреволюцией.

         После окончания академии отец служил в Томске, Сретенске (где родился я), Благовещенске, Раздольном, Чите, Улан-Уде. Мои первые детские воспоминания связаны с Николаевском-на-Амуре, где отец в чине военврача первого ранга (что соответствовало полковнику) был начальником военного госпиталя. С введением в армии четвертой шпалы, практически все медики остались при трех шпалах - подполковниками.

         Служба на Дальнем Востоке всегда была связана с напряжением, обусловленным угрозой японского нападения. У отца в библиотеке были книги с описанием структуры и вооружения японской армии. Атмосфера жизни сказывалась и на детях – наши военные детские игры всегда включали борьбу с японским вторжением. Помню, как временами мне казалось, что из-за Амура с сопок за нами наблюдают японцы. Если знать, какое давление оказывала Япония на нашу страну в предвоенные годы, становится более понятным объявление ей войны в 1945 г.

      Когда мне было пять лет, наша семья переехала из военного городка в дом на углу улиц Пушкина и Гоголя ближе к центру Николаевска. Моими друзьями надолго стали одногодки из соседних домов Коля Кривошеев и Гена Саломатин. Желание быть похожими на военных проявилось в моих слезах по поводу пошитого мне серого костюмчика вместо обещанного «военного» зеленого. Но на настоящих военных я и мои друзья стали похожи, когда из хрома, найденного мной в шкафу, мы нарезали пояса и портупеи. В таком виде мы гордо маршировали по улице. Колин отец подошел к нам, осмотрел амуницию и сказал, обращаясь ко мне: «Ну и влетит же тебе, парень!».

      Он ошибся – о коже никто и не вспомнил. После ареста моего отца было не до этого.

         Местный колорит сказался и на аресте моего отца в 1937 г. – он был обвинен в шпионаже в пользу Японии. Однажды ночью я проснулся от громких причитаний бабушки. Она только недавно приехала к нам. В дверях стоял военный с винтовкой с примкнутым штыком. В квартире находилось еще несколько военных. Я спросил у мамы: «Почему бабушка плачет?». Мама ответила: «Папа уезжает в командировку». «Глупая, он же скоро вернется» – и снова уснул. Шла неделя за неделей, а папа из командировки не возвращался. Что-то я начал понимать с момента, когда мой дружок по улице спросил у меня: «А что, твой отец враг народа?». Некоторые знакомые перестали меня узнавать. А в сентябре 1938 г., когда я уже пошел в первый класс, мама получила повестку, предписывающую покинуть город в 24 часа. Нужно было попасть на первый же пароход – они отходили на Хабаровск раз в день. Сборы выглядели так: мама бросала на пол простынь или покрывало, бросала в центр вещи и завязывала узлом углы. Мне казалось, что так люди и собираются в дорогу при переезде.

         В тот год я уже не учился.

         Но еще до отъезда из Николаевска-на-Амуре летом 1938 г. мне довелось увидеть маршала Блюхера. Он выступал в городском летнем театре на митинге посвященном, насколько я представляю, предстоящим выборам. Театр был переполнен. Мы, трое мальчишек друзей-соседей, довольствовались местами на заборе. Ни слова из сказанного я не помню, но запечатлелась кряжистая фигура маршала - он был низкорослый, но очень широкоплечий. Для нашей семьи визит маршала, как я позднее узнал от матери, отозвался тем, что в тюрьме в продуктовых передачах для отца перестали принимать сливочное масло.

         Аресты создавали напряженную атмосферу. В нашем тихом захолустном городе конвоируемых можно было видеть чаще, чем автомашины. Однажды, как рассказывал отец, и его конвоировали мимо нашего дома, и он видел, как я играю во дворе.

      До пяти лет, пока мы жили в военном городке, я ходил в детский сад. Имен и фамилий детей я не помню за исключением Милы Миловановой. Во-первых, это звучало как-то музыкально, а с другой стороны, эта девочка сама выделяла меня среди ребят. В 37-м, ее отца, полковника, пришли забирать не ночью, как обычно, а утром, когда он уже брился. Аресту он предпочел смерть – вскрыл сонную артерию.

         Сведения о матери, что она жена врага народа, по-видимому, опережали ее появление, и ей с трудом удалось устроиться врачом в детский лесной санаторий в семи километрах от Калуги.                 

         Туда же к лету 1939 г. прибыл отец. Для вступления в должность Лаврентию Павловичу нужно было показать, что Ежов совершал ошибки и арестовывал настоящих коммунистов. На счастье, отец проявил характер и за два года пыток ни в чем не признался и ничего не подписал. Он был восстановлен в звании и в партии. Время отсидки было включено в стаж службы, и за эти два года он получил зарплату. Единственное условие, которое было ему поставлено – нигде, никогда не упоминать, что он был арестован. Иногда я думаю – счастье, что обвинение было столь нелепым. А ведь если бы донос был, что отец троцкист, судьба семьи могла быть более трагичной.

         Эти события не помешали отцу до конца жизни оставаться убежденным коммунистом.

         Новое назначение отца – начальник госпиталя в военном городке Бабстово в Еврейской автономной области. Снова потенциальный противник - японцы. Нас, мальчишек, больше всего интересовало стрельбище. Мы пробирались туда в поисках гильз и пуль. Находили и пули с округлыми головками от японских арисак. Краем уха я слышал, что на стрельбище отрабатывалась пулеметная стрельба по мишеням на расстояние до одного километра.

         Вскоре отца направляют в должности начальника госпиталя на финский фронт. Война, начатая с целью занятия Финляндии, что должно было улучшить на западных границах наше стратегическое положение перед надвигающейся войной, не принесла славы Красной Армии, но способствовала устранению ряда недостатков в организации армии. Через госпитали проходила масса обмороженных красноармейцев. К началу Отечественной войны кое-что было исправлено, в том числе и положение с обмундированием.

         По окончании, как тогда говорилось, «финской компании» отец снова попадает в военно-медицинскую академию на курсы усовершенствования. Наша семья переезжает в Ленинград. Снимали комнату мы в так называемом Доме специалистов – сейчас во дворе этого дома выросла станция метро «Кантемировская». Квартира, в которой мы снимали комнату, находилась под квартирой легендарного капитана  «Челюскина» Воронина. Самого капитана я так и не увидел, а с его сыновьями Петей и Осей был компаньоном по детским играм во дворе. 

         Семьей с экскурсией мы посетили Петропавловскую крепость. В конце экскурсии группа зашла в казематы и экскурсовод начал рассказывать, как тяжело здесь приходилось революционерам. Отец решительно сказал: «Идем отсюда!». Лицо отца было в смятении – таким я его не видел никогда. «Вот вырастешь, я тебе расскажу…». Но своего обещания он так и не выполнил. Самое большее, что он произносил с улыбкой: «Я закончил две академии – военномедицинскую и ежовскую». То, что было с ним тюрьме, я узнал через вторые руки.

         В конце 1940 г. отцу, как прослужившему на Дальнем Востоке 11 лет, предложили службу в одном из трех городов в европейской части Союза. Отец выбрал Артемовск на Донбассе, куда и был назначен начальником госпиталя.  То, что отец уже начал работать на территории Донбасса, его стаж работы начальником госпиталя и опыт финской войны обусловили то, что ему был поручен важный участок работы, связанный с медицинским обеспечением предстоящей войны.

 

Первый день войны

         В начале июня 1941 г. родители отправили меня в пионерский лагерь, расположенный где-то вблизи Днепра, хотя самого Днепра я так и не увидел. Весной мне исполнилось десять лет, и я окончил в Артемовске второй класс. Лагерь был большой.  Организация быта была отличной. Единственное, что администрация лагеря не могла твердо решить, когда мы должны чистить зубы – утром или вечером. Для себя я ощущал пребывание в лагере неполноценным из-за запрета купаться в ближайшей речушке.

         Июнь того года выдался на Украине прохладным. Почти каждый день наш отряд под руководством вожатой направлялся к реке. Вожатая опускала термометр в воду и каждый раз объявляла: «Температура воды слишком низкая – купаться нельзя».

         С этими вылазками к реке связан эпизод, вызвавший шок в нашем отряде. Однажды, когда мы возвращались после очередной неудачи у реки, вожатая предложила нам идейное занятие. Мы направились в ближайший лес, набрали там мох и этим мхом на склоне балки с поросшими травой склонами, выложили слово «Сталин» метровыми буквами.

         При очередном походе к реке, когда мы подошли к нашей балке, на склоне вместо нашего  появилось другое,  похабное, слово. Буквы были еще большего размера, так как весь наш мох ушел на три буквы.

         Интересна реакция участников нашего похода. Вожатая произнесла только: «Ребята, возвращаемся в лагерь». В лагерь шли молча, не оглядываясь, потрясенные увиденным святотатством. Я и сейчас  не знаю – было ли это простое хулиганство местной пацанвы или проявление «анти».

         Погожий день 22 июня начался как обычно. Но после завтрака к отрядам не явились вожатые. Масса ребят оказалась предоставленной самой себе. Где-то вдалеке иногда пробегали взрослые с озабоченными лицами. Странно, но ребята и без вожатых вели себя тихо. Царило какое-то настороженное ожидание. Наконец, по лагерной радиосети поступило указание к 12-ти часам собраться всем в Зеленом театре. Дети расселись по скамейкам, но к нам так никто и не вышел. Подошло время обеда, и прозвучала новая команда - идти на обед. И только в три часа нам объявили, что началась война.

         Хотя мы были наслышаны, что Красная Армия всех сильней, холодок в груди почувствовал каждый из присутствующих. Ведь было ясно, что напали немцы не для того, чтобы проиграть войну. Настроение даже у самых маленьких было встревоженное. Максимальный пик обсуждения случившегося пришелся на утреннюю линейку 23 июня. После построения взрослые опять несколько замешкались. В возникшей дискуссии ребята постановили: неизбежен союз между Советским Союзом, Англией и Америкой. А раз так – Советский Союз с самой сильной армией, Англия с самым сильным флотом и Америка с самой сильной промышленностью все равно победят Германию. Возможно, это был первый проект антигитлеровской коалиции.

 

Эвакуация

         Сослуживец отца спешно вывез меня из пионерского лагеря. Сам отец   приехать не смог. Летние месяцы в Артемовске прошли для меня как-то невыразительно, буднично, омрачаясь только плохими новостями с фронтов. Почему-то запомнилась газета, в которой утверждалось, что враг никогда не сможет прорваться через Днепр.

         Может быть, это было связано с началом войны, но в нашем дворе был заселен дом с крупными недоделками. Не на всех балконах были установлены перила. Молодая бабушка ушла в парикмахерскую, подперев через окно балконную дверь ящиком. Мальчик четырех лет открыл дверь и упал с четвертого этажа. Упал на рыхлую землю у канавы.  Отделался счастливо – даже без ушибов.

         Приметой войны стал рост цен. Пока еще небольшой. Запомнилась сцена – пожилой гражданин ведет в милицию плачущую девочку лет девяти с мешочком семечек. Гражданин громко возмущался, что спекулянты вместо обычных десяти копеек за стакан семечек запрашивают пятнадцать.

         В сентябре стало ясно, что необходимо эвакуироваться. Мама, как врач, была приписана к одному из тыловых госпиталей. Госпиталь организовался в Сталино (Донецке). Там же формировался состав из товарных вагонов для отправки госпиталя на восток. Погрузка шла спокойно, без суеты. Сотрудники выезжали семьями со всем скарбом, исключая, конечно, брошенную мебель.

         Как рассказывал позднее отец, к нашему составу был прицеплен вагон с мукой. Правда, для нашей семьи этот факт не принес никакой пользы.

         В Сталино до отхода эшелона наша семья жила в квартире начальника нашего госпиталя Жаслина. На тот момент он был подчиненным отца. В этой семье была домработница, которая для дочери хозяев ежедневно готовила смесь меда, сливочного масла и какао. Мне эта смесь не предлагалась, но я сам попробовал ее. Вкус был обворожительный. Вероятно, к этому времени уже накапливался дефицит в питании. Я попробовал еще и еще немножко. Появление воришки в доме было замечено, и больше это чудесное блюдо не появлялось открыто.

         Над городом постоянно на большой высоте висел самолет- разведчик. Самого самолета я разглядеть не мог, но его примерное положение обозначали разрывы зенитных снарядов.

         Первоначально предполагалось развернуть госпиталь в Новошахтинске. Начальник госпиталя начал уже подыскивать здание для развертывания там госпиталя, но события разворачивались стремительно. Госпиталь из тылового мог стать уже прифронтовым. И мы покатили на восток. Медленно, с остановками. Поступало сообщение, что разбомбили станцию, которую мы только что проехали. Потом стояли, так как разбомбили состав впереди нас. А когда проезжали это место, под откосом лежали обгоревшие остовы товарных вагонов. На одной из стоянок над нашим эшелоном на бреющем полете пронеслись два мессершмидта.

         В своем продвижении на восток эшелон докатил до Новосибирска, оттуда снова двинулся на запад к месту окончательного развертывания в Кирове.

 

Жизнь в эвакуации

         Местные власти выделили нам двухэтажный дом довольно старой постройки на улице Комсомольской вблизи городского театра. В этом доме и разместилась большая часть сотрудников госпиталя. Жили тесновато, особенно в первое время. В комнате площадью в 20 квадратных метров вначале жило две семьи – 7 человек.

         Из разговоров первых дней: «Какой ужас, - здесь картошка четыре рубля килограмм» и через неделю: «Какой ужас, - картошка стоит уже восемь». Цены росли и дальше – это стало привычным, и слово «ужас» к ценам уже не применялось.

         До войны я не любил какао и шоколад. Когда мы уезжали из Ленинграда в Артемовск, отец купил мне коробку шоколада. В ней на каждой обёртке плотно уложенных плиток был один из видов Ленинграда. Я почал одну плитку, и коробка пролежала в забытьи до эвакуации. В Кирове, разбирая привезенные вещи, мы наткнулись на эту коробку. Шоколад я съел за полтора дня. И потом долго жалел, что не съедал в день по плитке.

         Что все старались не пропустить – это сводки Информбюро. Я постоянно отмечал на карте линию фронта, а она, мягко говоря, не давала повода для радости. И, наконец, удар по немцам под Москвой, вызвавший восторг, вселил надежду, что победа все же будет за нами.

         Кстати, линия фронта после этого наступления стабилизировалась менее чем в километре от родного села отца - Дунилово - это в тринадцати километрах севернее Ржева. Наш правый фланг продвинулся на запад дальше остальных участков, так, что фронт простирался в широтном направлении.                                          Войска, наступавшие севернее, продвинулись на запад от Ржева более чем на 200 км и взяли Великие Луки, находящиеся на одной широте с Ржевом. Бои за Ржев были очень кровопролитные, но линия фронта здесь оставалась практически неизменной более года. О характере боев на этом участке можно судить по обелиску в селе Глебово – соседу Дунилово. На обелиске высечено: «Здесь покоятся воины…» и далее идут не фамилии, как обычно на памятниках, а перечисляются 22 дивизии и бригады.                               Между сёлами Дунилово и Глебово находится село Карпово, в котором жила моя двоюродная сестра Зоя, дочь Петра (фото 57). После начала нашего наступления под Москвой в их село прибыл отряд вермахта. Офицер собрал на сходку жителей села и предупредил, что здесь будут бои и жителям следует село покинуть. Причём предоставил право идти либо в тыл к немцам или идти навстречу наступающей Красной армии. Селяне какое-то время обсуждали ситуацию: большинство было за то, чтобы идти а восток, но побаивались, не начнут ли немцы стрелять в спину. В итоге шесть семейств отправились к родственникам, которые жили западнее, а основная масса пошла на восток. Какое-то время Зоя с матерью существовали без крова подаяниями, пока не осели в Кольчугино.                                                                        

         Моя жизнь в Кирове с осени сорок первого по июнь сорок четвертого с одной стороны протекала буднично, а с другой – видны большие отличия от современной. Дети той поры были более общительными и легче находили контакт друг с другом, чем сейчас. Обычно в игру вовлекались дети всего двора, иногда с большим возрастным разбросом. Часто играли в прятки, салки, в войну. Распространенной была игра «в биту». Участники игры выставляли в стопку по монете на черту. И нужно было с определённого расстояния бросить биту – свинцовую или петровский пятак – как можно ближе к черте или попасть в стопку монеток на черте. Очередность определялась меткостью броска. Ведущий бросал биту ребром по монетам. Перевернувшиеся монеты становились его собственностью и обеспечивали очередной бросок. Мой друг Юра открыл мне свою тайну. Забравшись по уступам в стене к перекрытию между этажами, он достал мешочек с выигранными монетками - их там было на двадцать девять рублей.

         Обычной картинкой для города был бегущий мальчишка, кативший перед собой весело дребезжавшее железное колесо приспособлением, напоминавшим фигурную кочергу. Игрой той поры была и «жошка». Небольшую пластиночку свинца с прикрепленным к ней кусочком меха ударами внутренней стороны стопы нужно было удерживать в полете. Если мой «рекорд» составлял около десяти ударов, то были виртуозы, ухитрявшиеся удерживать в полёте жошку, подбивая её десятки и даже сотни раз.

         Были занятия и игры, которые бы взрослые не одобрили. Например, завезли к нам во двор массивные деревянные качели на полукруглых полозьях. Вскоре мы изобрели новую игру. Сооружение устанавливалось вертикально, затем одновременно с толчком нужно было вскочить в центр качели, а оттуда проскользнуть на землю под опускающееся противоположное сиденье. Затем надо было руками добавить качели движения, чтобы она замерла вертикально на другой стороне. Замешкавшись, можно было получить травму, наши качели были уж очень массивными. Но, слава богу, все обходилось.

         Пускали и папиросу по кругу, но, в отличие от современных школьников, у нас во дворе по-настоящему не курили даже старшеклассники.

         Вечна тяга ребят всех времен и народов к оружию. Мы ходили за много километров от дома на железнодорожные пути, где сгружался на переплавку металлолом. Там были образцы немецкой и нашей техники. Я там нашел обгоревший немецкий штык и немецкую каску. Мой старший друг Лев Толстов из обгоревшей и покореженной винтовки  сделал обрез и мы стреляли во дворе. То, что на пятнадцать метров пуля ложилась в мишень плашмя, было уже мелочью.

         Существовал определенный дворовый кодекс чести. Были ситуации, когда ты, чтобы не потерять лицо, был обязан вызвать обидчика на драку. Это называлось «покосаться».  Много в детстве разъезжал по стране, но такого термина, кроме г. Кирова больше не слышал. Дрались до первой крови или слез.

         Но, кроме игр и забав, были попытки, правда, малопродуктивные, пополнить семейный рацион. С весны 42-го года в нашей семье не переводился как чайная заварка липовый цвет, – огромная красивая липа росла прямо во дворе. Собирал я на питание желуди. Из них делали лепешки отвратительного вкуса. Лишь после войны я узнал, что желуди могут быть съедобными только после многократного вымачивания. Успешнее желуди заменяли кофе. Бывало, в доме появлялось и такое блюдо, которое я уже не мог впихнуть в себя: картофельные очистки, жареные на рыбьем жире.

         Ходили ребята нашего двора и за грибами. Наше «грибное место» находилось в пятнадцати километрах от города. Такой переход, поиски и возвращение занимали много времени.  Возвращались уже по темноте, еле волоча ноги.

         Попытки ловить рыбу в Вятке показали, что рыбак я никудышный, но бывало, что варили ракушки у реки.

         Выше упомянул, что к городу подвозился металлолом - в городе работала оборонная промышленность. В военное время подробности не разглашались, но САУ-76 появлялись на улицах города с завидной регулярностью. А по рисункам отверстий на ажурных остатках от стальных листов, прошедших штамповку, угадывались рычажки к гранатам Ф-1.

         Возможно, в окрестностях Кирова готовили лётчиков. Я с двумя мальчиками нашего двора как-то ушел довольно далеко от города. Неожиданно для нас, на поле садится самолёт. Мы бросились к нему. Это был одноместный истребитель. Из кабины поднялся лётчик – молодой парнишка - сошёл бы за старшеклассника. Выглядел он радостно-возбуждённым. Пилот попросил нас помочь ему развернуть самолёт на 180 градусов и взлетел. Осталось впечатление, что и садился он самовольно.

         Хорошо запоминалось и что-то вкусное на фоне обычного скудного однообразия пищи. Вечером 7 ноября я пришел домой и увидел на столе буханку белого хлеба – маме выдали в госпитале по случаю праздника. Уже более года я не видел белого хлеба. Отрезал кусочек. По современным меркам вряд ли он был оценен как деликатес – мякиш был плотноватым и синеватым, да и песчинки похрустывали на зубах. Но тогда хлеб был очень вкусным. Я отрезал кусочек за кусочком, пока не оказалось, что осталось меньше половины. Мне было неловко – ведь это было праздничное блюдо для троих.

         Самая разнообразная трапеза за все время эвакуации пришлась на летний день 44-го, когда маме в госпитале выдали дневной рацион американского солдата, запаянный в жестяную банку.

 

 

 

Трудовой фронт

         Когда я заканчивал четвертый класс, а мне тогда исполнилось двенадцать лет, в школе появилось объявление о том, что желающие во время каникул работать на торфоразработках должны записаться в учительской. Особых планов на каникулы у меня не было, и я загорелся идеей поехать на работу, о чем сообщил дома. Мама сходила в школу и выяснила, что из добровольцев я самый младший. Учеников ниже седьмого класса в отряде нет. Но, учитывая мое непреклонное желание поехать и анонсируемый заработок в виде хлеба, на семейно-учительском совете было решено, что я поеду с бабушкой. Меня, конечно, такое решение оскорбило, но как показало дальнейшее -  это было мудрое решение. Группа подобралась доброжелательная, преобладали девочки. Необычное сочетание ученика и его бабушки породило песенку: «Жил-был у бабушки черненький Лёва…».

         Чтобы было понятно, чем мы занимались, нужно рассказать о технологии производства топлива из торфа. Пласт естественного торфа размывается мощной струей воды. Получившаяся жижа по трубам разливается на поля, где подсыхает до состояния очень густого теста. Самый тяжелый, первый этап работы – резку большой тяпкой насыщенного влагой пласта на кирпичики раза в полтора тяжелее обычных, с переворотом этих кирпичиков – выполняли молодые крестьянки, привыкшие к работе.

         В нашу задачу входило перекладывание этих, вначале легко разваливающихся, кирпичиков так, чтобы обеспечить максимальное просыхание. Это были последовательные три конструкции, в последней из которых – ажурной круговой башенке -  торф просыхал окончательно и затем отправлялся на предприятие, на котором прессовались торфяные брикеты.

         В первый день мы с жаром взялись за работу. Сразу же выяснилось, что не зря со мной поехала бабушка. Хоть немного, но я отставал от всех. Бабушка, привычная к крестьянскому труду, опережала всех и, закончив свой ряд, помогала докончить мой. Когда в конце рабочего дня подошел бригадир – шестнадцатилетний паренек и стал уголковой конструкцией измерять объем выполненной работы, мы оживленно прикидывали, на сколько процентов мы перевыполнили план.

         Перевыполнение плана было архиважно потому, что каждый процент перевыполнения давал прогрессивное увеличение заработанного хлеба по окончании работ. Недовыполнение плана практически не давало никакого заработка, обеспечивая лишь ежедневное питание. Результат обмера объема работы первого дня поверг нас всех в шок. Оказалось, что мы выполнили 68% плана. Ведь мы старались изо всех сил, и 100% показались нам недостижимой планкой. Тем не менее, через два-три дня мы перевалили этот рубеж, и перевыполнение на 1-2%   стало обычным.

         Питание было достаточно сытным, но очень однообразным. Гороховый суп и перловая каша сменялись перловым супом и гороховой кашей. Донимали нас полчища блох. Тяжелая работа заставляла считать нас оставшиеся дни оговоренного двухнедельного срока на торфоразработках.

         Когда же двухнедельный срок истек, учеников построили и объявили, что мы остаемся на работах еще на две недели. И, кроме того, учитывая пораженческие настроения в нашей массе, нам сообщили, что беглецов будут возвращать обратно патрули.

         Несмотря на категоричные предупреждения, два мальчика из нашего отряда решили уйти. И они спокойно получили свой заработанный хлеб. 

         Проработали мы еще две недели, и опять нам объявляют, что наши работы продолжаться еще на такой же срок. Тут уже я заявил бабушке, что больше не могу. Бабушка еще пыталась меня уговорить остаться до конца – хлебный заработок был очень кстати. Но я действительно чувствовал, что больше не могу. Решили уйти рано утром в понедельник, а воскресенье использовать на сбор клюквы на соседнем болоте.

         Уходили с торфоразработок в предрассветный туман - я с рюкзачком клюквы и бабушка с рюкзачком хлеба.

         Но наши испытания не кончились. На торфоразработки мы заезжали окружным путем. Сначала ехали поездом до Слободского и, далее, пешком. А возвращались прямым путем - тропами через леса. Предстояло пройти более 30 км. Дорогу мы не знали совсем, прикидывая лишь общее направление. На счастье, нашлась попутчица,  молодая энергичная женщина, которая очень спешила в Киров. Помощь ведущей обошлась нам дорого. Мы, более хилые физически, да еще с рюкзаками за спиной, изо всех сил старались не отстать от нашей попутчицы. На середине пути нашу путеводную звезду не удовлетворило снижение темпа нашего хода, и она убежала вперед. Теперь мы могли идти помедленнее, но силы уже иссякли. Вышли из леса. Вдали на высоком противоположном берегу хорошо был виден город. Последние километры до реки давались с неимоверным трудом – казалось, мы идем, а город отодвигается от нас. Когда мы дошли до берега Вятки, я сказал, что больше не могу нести свой рюкзак. Бабушка уговаривала, мол, немного осталось – каких-нибудь пять кварталов. Но у меня сил уже не было. Бабушка взвалила на себя второй рюкзак, и мы долго-долго тащились через город. А потом три дня пластом лежали в своих постелях.

         Когда через две недели в город вернулась основная группа, оказалось, что мы ещё заработали кусок плотной хлопчатобумажной ткани типа «чертовой кожи».

 

 

Епишев

      К началу 1944 г. все, что можно было продать из наших вещей или напрямую обменять на продукты, было продано и обменяно. Основным продуктовым стержнем остались хлебные карточки. И вот, первого или второго февраля в тесноте хлебного магазина у бабушки крадут все три хлебные карточки.  Кто не знаком с реалиями того времени, не может представить масштаб этой катастрофы. Бабушка, волевая, решительная женщина, спасшая от грабителей нашу квартиру в 1946 г., каталась в отчаянии по полу магазина.

      Мама написала паническое письмо отцу, в котором были слова: «Имей в виду, что Лева умрет от голода». Отец решил переслать нам солидную продуктовую посылку, но посылать продукты в то время было абсолютно нереально, и осуществление такого намерения можно было поручить только верному человеку для доставки груза персонально. Разрешить такую акцию мог не менее, чем член военного совета армии. В 38-й армии эту должность занимал будущий маршал Советского Союза Епишев. На просьбу отца он ответил контрпредложением: «Забирай сына к себе, ведь и так у нас при каждой части кормится по мальчишке». Решение было принято, но за мной приехали только в конце июля.

      Насколько же реальны были опасения моей мамы, сейчас уже не узнать, но ведь умер же в нашем дворе мой сверстник Коля, уже после моего отъезда.

 

Переезд

      В конце июля 1944 г. к нам в Киров приехал личный шофер отца Александр Кононов. Александр привез продуктовую посылку, но, главное, он забирал меня на фронт. Сборы были недолгими, в чем был, в том и поехал. Из Кирова мы выехали 1 августа.

      Ехали этапами. В Горьком была пересадка. Я даже успел побывать на базаре. После Кирова город мне показался людным. Особенно плотная толчея была на базаре. И, что показалось мне в диковинку, на базаре можно было купить стаканчик кофе с молоком и булочкой, что я не преминул сделать, несмотря на скудость финансовых резервов. Тут же ко мне подскочил мальчишка -  оборвыш со словами «сорокни», что на языке того времени означало «поделись», а еще точнее «удели сорок процентов». Сам был голоден, но… И вновь переполненный общий вагон довез нас до Москвы 4 августа.

      В Москве мы с Сашей расстались, чтобы встретиться утром на Киевском вокзале. Саша поехал домой, а я – к двоюродному брату отца. На следующее утро мы встретились и, как и в последующие дни, Саша в военной комендатуре Киевского вокзала подавал свои документы со словами: «Мне на Киев». А в ответ каждый раз звучало, что мест на Киев нет. Саше делали в документах отметку об отсутствии мест, и мы разъезжались по домам. Отсутствие настырности у Саши объяснялось просто – ему хотелось подольше побыть дома. Но мне в Москве было не слишком уютно. Не было друзей, не было денег. Но запомнились два салюта по случаю взятия городов – наши войска наступали.

      Наконец, 17 августа мы втиснулись в товарный вагон. Этим составом перебрасывалось летное училище из Москвы в Киев. Мы оказались в компании восемнадцатилетних жизнерадостных курсантов в новеньких гимнастерках с синими погонами.

      Сразу после отъезда я стал центром внимания курсантов. В Ленинграде и в Кирове в моих детских сообществах существовал культ анекдота. Анекдоты были примитивные, но курсанты громко хохотали, удивляя меня своей наивностью. Особенно их развеселило, когда они узнали, что мой отец подполковник. Ни до, ни после я не пользовался таким сценическим успехом.

      Появились видимые признаки войны – вдоль железнодорожного полотна было достаточно много воронок от авиабомб, в том числе и очень больших, диаметром метров эдак под двадцать.

      Наступила ночь. В вагоне оказалось слишком мало досок, чтобы застелить все нары – их хватило только на нижние нары и то в разбежку. Часть курсантов разместилась на нарах, застелив пробелы между досками шинелями. Остальные сгрудились в проходе. Единственное место, где можно было лечь, растянувшись во весь рост, было пространство под нарами. И там можно было лежать только навзничь – лежать на боку не хватало места. Проснулся я от боли. Кто-то посреди ночи на нарах закурил, а раскаленная головка от спички попала мне на веко. Я попытался перевернуться на живот, но для этого оказалось слишком узким пространство. В приступе клаустрофобии я вырвался из-под нар и остаток ночи провел, сидя на полу.

      У меня, переполненного впечатлениями, день в Киеве как-то стерся в памяти. Зато запомнилась толпа желающих сесть на поезд, отходивший к ночи на Ровно. Была тревога, что поезд не вместит всех желающих, и было ощущение, похожее на счастье, когда мы оба втиснулись в вагон.

      В вагоне занято было все. Даже самые маленькие уголки сидений были заняты людьми. Самые удачливые возлежали на вторых и третьих - уже багажных - полках. Но нам повезло, что вагон был древней конструкции, и под нижними сиденьями было свободное пространство. Туда мы с Сашей и забрались, и, как мне показалось, я никогда не спал в таких комфортабельных условиях.

      В Ровно выяснилось, что дальше на запад нет регулярного сообщения. Некоторые военные на вокзале уже не первый день ждут поезда. Саша, в отличие от московского периода, был обеспокоен, но ничего утешительного разузнать не мог.

      Ночевка в Ровно приоткрыла новый пласт жизни для меня. Военнослужащие, готовясь к ночлегу, располагали оружие так, чтобы его можно было применить в первую же секунду. Опасались возможной вылазки бандеровцев. На вокзале было тесно и душно, и мы расположились со многими военными под грузовиками на привокзальной площади. Колорита прибавил и местный житель - поляк, решивший провести ночь под защитой военных – это был отголосок шедшей с 1943 года польско-украинской резни на Западной Украине.

      Следующий день прошел в безрезультатном ожидании поезда. И, когда к вечеру выяснилось, что на Дубно пойдет один лишь паровоз, мы с Сашей и группой военных забрались в угольный тендер. И здесь военные, рассевшись вдоль бортов тендера, держали оружие наготове.

      В Дубно обстановка была определеннее. На путях стоял товарняк, который к ночи отправлялся на Львов. Удобных мест в поезде было мало. Теплушки были закрыты, а открытые платформы заполнены грузами. Саша для меня раздобыл две доски, которые постелил на гусеницу трактора, и во Львов я въехал на этом ложе.

      Проснулся я от взрыва. Состав стоял на путях у вокзала. В дальнем конце путей поднимался высокий столб редкого черного дыма от взрыва. Правда, в той стороне не было эшелонов, да и народ как-то не прореагировал на этот взрыв.

      Еще одной приметой войны на железных дорогах были невосстановленные участки вторых путей с переломанными пополам шпалами. При отступлении немцы их ломали особым крюком, прикрепленным к паровозу.

      Перекусив американским беконом, мы с Сашей направились к комендатуре, чтобы узнать месторасположение части и пошли на окраину города ловить попутную машину на Перемышль.

 

Фронт

Перемышль

      Приехал я исхудавший, голодный, грязный, со слоями паровозной сажи и следами каменного угля на одежде. Штаны на колене прохудились. Первым делом я отмылся. Мне сразу же пошили одежду и сапоги. И, наконец-то, после осени 41-го года я начал отъедаться.

      В Перемышле мы пробыли недолго. В руки мне попала открытка с видом на реку Сан и железнодорожный мост, снятая в 1915 году. Я побывал на точке, с которой был сделан снимок (фото 31) и был удивлен полным совпадением событий. В августе 44-го года те же здания, мост такой же конструкции и место взрыва в той же точке моста. История повторилась.

      Из Перемышля группа военнослужащих посетила руины замка Сапеги (фото 33).

      Вскоре ПЭП перебрался в село Дынув. Отец остановился в доме поляка. Дом находился среди садов, на отшибе от воинской части. Где она располагалась в Дынуве, я так и не узнал. Отца не было «дома» с раннего утра до позднего вечера. Он был в почти непрерывных разъездах по госпиталям. Я же сутками был предоставлен сам себе. Наконец, я не выдержал и стал просить отца брать меня с собой. Отец пытался отшутиться, но понял, что мне действительно такие обстоятельства в тягость, и стал почти всегда брать меня с собой, тем более, что активность немецкой авиации к моему приезду уже была сведена почти к нулю. В период львовской наступательной операции господство в воздухе полностью перешло к нашей авиации.

      Саша Кононов, который привез меня, приступил к своим обязанностям водителя отца. Он был мобилизован в Москве вместе со своей машиной, которую водил еще на гражданке. Это был темно-зеленый ЗИС-101 (фото 32), в руках Саши никогда не застревавший и не дававший сбоев. На заднем сидении всегда «на всякий случай» лежал немецкий автомат. С моим появлением он перекочевал ко мне на колени.

 

       38-я армия

      Летом 43-го года 38-я армия стояла в центре выступа курской дуги. Ее путь пролегал через Полтаву на Киев. Перед взятием Киева командующим армии был назначен будущий маршал Москаленко. Армия при штурме Киева должна была нанести вспомогательный удар с севера, с лютежского плацдарма. Основной удар планировался с юга, с букринского плацдарма. Немцы предвидели такой ход событий и сосредоточили напротив букринского плацдарма очень крупные силы. В последний момент стало ясно, что основной удар с лютежского плацдарма предпочтительнее. В ночь перед штурмом туда с букринского плацдарма была переброшена целая танковая армия. И 38-я армия оказалась на острие освобождения столицы Украины.

      Далее путь армии шел по линии Житомир, Львов. А на какое-то время летом 44-го года армия была снята с основного фронта и брошена к Днестру. Ожидалось, что этим путем будет прорываться окруженная севернее немецкая танковая армия.

      После взятия Кросно острие удара армии было направлено на юг, на прорыв к восставшей Словакии, но это наступление не имело успеха.

      Дальнейший путь армии был по северным предгорьям Карпат и далее в Чехию через Моравскую Остраву и Оломоуц.

 

Госпиталя армии

      Санитарную службу армии представляли медсанбаты, в задачу которых входило оказание первой помощи раненым, их эвакуация с поля боя и доставка их в госпиталя. Госпиталя – второй элемент санитарной службы армии - подчинялись своему головному подразделению - ПЭПу. Вся санитарная служба 38-й армии формально возглавлялась полковником Харченко. Но ему хватало заморочек и с медсанбатами, и в дела ПЭПа он почти не вмешивался.

      В 38-й армии было 22 госпиталя. Каждый госпиталь имел официальный номер, но на практике этот номер помнил, может быть только сам начальник госпиталя. Госпиталя назывались «хозяйствами» и добавлялась фамилия начальника госпиталя. Если вы подъезжали к транспаранту «Хозяйство Маковецкого», значит вы прибыли к хирургическому госпиталю. «Хозяйство Лапшина» (фото 44) означало, что перед вами ПЭП-159.

      Но было еще и «Хозяйство Ионова» – инфекционный госпиталь. И было «Хозяйство Рабиновича» – кожно-венерический госпиталь, который никогда не пустовал. Существовало устойчивое мнение, что немцы специально оставляют при отступлении зараженных женщин-агенток. Кто его знает, может быть и велась бактериологическая война на таком уровне.

      Хозяйство каждого госпиталя было почти автономным. При необходимости в ПЭП приезжали начальники госпиталей или хозяйственники. Но чаще отец сам разъезжал по госпиталям, чтобы быть в курсе больших и малых дел, включавших снабжение и перемещение госпиталей, быть в курсе потоков раненых и т.д. Особенно возрастала нагрузка во время наступлений. Разъезды становились круглосуточными. Отец спал во время переезда между госпиталями. Водитель спал, пока отец решал вопросы в госпитале. По прибытии в госпиталь отец шел на кухню, выпивал стакан крепкого чая и приступал к делам.

      Помимо приезда генерала Устинова, инспектировавшего состояние санитарного обеспечения армии (фото 41), в Кросно приезжал с проверкой госпитальной базы подполковник медслужбы (фамилию не помню). Он остановился в «нашем» доме. Как-то вечером он рассказал о времени гражданской войны, когда он был командиром кавалерийского эскадрона. После гражданской войны поступил в Военно-медицинскую академию. Уже в Отечественную войну он встретил двух красноармейцев своего эскадрона - оба были уже генералами танковых войск (темпы продвижения в званиях в разных родах войск отличались). Но запомнился мне этот подполковник описанием эпизода, характеризующим накал ненависти между белыми и красными. На участке фронта, на котором воевал рассказчик, был взят посёлок и в одном из сараев нашли пять тел красноармейцев, которых убили с особой жестокостью - на их телах были вырезаны звёзды. В этом же посёлке взяли в плен белого офицера. Он просил, чтобы его расстреляли. Но была собрана большая куча хвороста, офицера связали и бросили в костёр.

 

Кросно

Город

      К концу сентября ПЭП перебрался в Кросно. Это небольшой аккуратненький городок в предгорьях Карпат с довольно обширной центральной площадью, окруженной крытой галереей (фото 35, 36), что, вероятно, способствовало местечковой торговле. Преобладала двухэтажная застройка (фото 37). Вблизи города на живописной возвышенности красовались руины древнего замка Оджиконь (фото 34). ПЭП расположился в западной, низинной части города и, как оказалось, на довольно долгое время. 

      Поблизости в летнем театре, пока не наступили холода, какая-то воинская часть крутила кинофильмы. Приходили туда и поляки -  гражданские и военнослужащие. Было как-то неудобно в такой аудитории смотреть кинофильм «Суворов» со сценой торжества русских войск по случаю разгрома поляков и взятия Варшавы.

 

Артобстрелы

      Город Ясло, находившийся от Кросно в двадцати пяти километрах, был в руках у немцев. Где-то под Ясло стояли два дальнобойных орудия. Обычно раз в сутки они стреляли залпом,  вернее, с интервалом в несколько секунд. Кажется, были дни и без стрельбы, а максимальный обстрел, что было однажды, был из шести выстрелов. Стрельба велась бесприцельно, по площади города, и большого ущерба не наносила.

      Вскоре обстрелы стали привычными. Я как-то менее уютно себя чувствовал, если обстрел заставал меня в постели. Но меня удивлял один из водителей - красавец мужчина, который при длительном свисте явного перелета снаряда боязливо пригибался.  Короткий свист соответствовал недолету. Сами выстрелы орудий тоже были слышны – они предшествовали свисту.

      В результате обстрелов в ПЭПе погиб один человек. Снаряд попал в верхушку дерева довольно далеко от гаража, но осколок достал водителя. Жертв могло быть и больше – снаряд, попавший в помещение, где ночевали два офицера части, не разорвался.       

      И все же один выстрел из орудия в сутки говорил, что не так уж сильна военная промышленность Германии.

      Немецкая авиация в дневное время вообще не появлялась. После львовской наступательной операции наша авиация полностью господствовала в воздухе. Только ночью иногда слышался гул немецкого мотора, узнаваемый по особому вибрирующему звуку. Зато нередко можно было наблюдать группы наших бомбардировщиков числом до тридцати, направлявшихся к линии фронта.      

 

Мой друг Ясик

      Отношение к нам со стороны поляков не было восторженным. У них еще не выветрились из памяти события 39-го года. Да и возможной коллективизации поляки побаивались. Но радость от ухода немцев перевешивала, и, в общем, отношение можно было назвать настороженно-положительным.

      Миры нашей армии и поляков существовали самостоятельно, хотя контакты были неизбежны. Так, в Кросно отец поселился в частном доме поляков. Мы поселились на первом этаже, хозяева – родители и два сына – на втором. И это было самое продолжительное проживание на одном месте – с сентября до середины января 1945 года.

      На это время младший сын хозяев Ясик (фото 40) – мой одногодка – стал моим товарищем. Старший брат Ясика иногда спускался на первый этаж и играл на пианино бравурный «Турецкий марш» – получалось здорово, но, кажется, других мелодий он и не знал.

      Как-то и я был приглашен на второй этаж. Сразу после ухода немцев поляки еще оставались в информационном вакууме. И они, не решаясь обратиться с болезненными для них вопросами к нашим военнослужащим, стали расспрашивать меня о послевоенных планах Советского Союза. Я рассказал о договоренности между союзниками о том, что граница Польши будет проходить по Бугу. Хотя поляки слушали с серьезными непроницаемыми лицами, такая граница им явно не понравилась. Сообщение, что Польша получит половину Восточной Пруссии и Померанию и, таким образом, получит широкий выход к морю, было встречено с такими же непроницаемыми лицами, но мое внутреннее чутье подсказало – сообщение для них приятное. Правда, я не смог ответить на вопрос,   кому будет принадлежать Белосток. Но, кажется, тогда этот вопрос не был решен окончательно.

      С Ясиком нас объединял возраст – нам было по тринадцати. Ясик рассказал о первой встрече с нашим солдатом. Кросно взяли без серьезных боев. Отступая, немцы сразу готовили линию обороны под Ясло. Однажды Ясик утром вышел за дровами, а из-за поленицы выглянул солдат с автоматом в ушанке и ватнике и спросил, где немцы. Немцев поблизости не было. Одежда солдата мало соответствовала представлениям Ясика о форме военнослужащего. В рассказе Ясика чувствовались сдерживаемые восторг и удивление, как это вермахт, как казалось полякам непобедимый, с подтянутыми, дисциплинированными солдатами,  отступает перед этим, охламонистого вида, солдатом.

      Если взрослые не решались обсуждать серьезные вопросы, то мы с Ясиком яростно спорили по всему спектру острых проблем. Эмоциональная кульминация наступила, когда Ясик с восторгом упомянул Пильсудского. Для меня Пильсудский был следующим в ряду врагов Союза - Гитлер, Муссолини, Франко… Я сделал вид, что фамилия мне не знакома и переспросил: «Как? Пес цуцкий?». Для Ясика это было оскорблением героя. Он рассердился: «Не смей так говорить!». Я же повторил: «Пес цуцкий». Нужно отметить, что если в Польше слово «дупа» почти и не ругательство, то ругательство «пес» уже что-то значит, а слова «пся крев» могут уже серьезно оскорбить. Ясик побледнел, губы его задрожали, дыхание перехватило. «Если… если ты еще раз скажешь про Пилсудского – я скажу про Сталина…». Что, если Ясик действительно скажет что-то оскорбительное про Сталина? А там, чувствовалось, было что сказать. Как мне реагировать? Я пошел на попятную, промолчал, и наши отношения восстановились.

      После этого мы с Ясиком острых моментов старались не касаться, но однажды Ясик выиграл еще один раунд. На окраине Кросно была совершена диверсия – пущен под откос железнодорожный состав. Товарняк был пустой, но факт оставался фактом. Я решил осмотреть место аварии, а заодно провести политбеседу с Ясиком. Не говоря, куда мы направляемся, я предложил Ясику пойти на прогулку. Путь по железнодорожному пути был неблизким. Неестественным было, что мой попутчик не спрашивает, куда же мы так далеко идем. Наконец мы добрались до места диверсии. Железная дорога была уже восстановлена, под откосом сгрудились пустые товарные вагоны. Молча мы осмотрели обстановку и я говорю: «Вот, мы освобождаем вас от немцев, а вы совершаете диверсии». Тут Ясик встрепенулся и с жаром произнес: «Это не поляки, это ваши украинцы». В искренности Ясика я не сомневался и подумал, что, действительно, это скорее дело рук бандеровцев, а не поляков. И Ясик оказался не так-то прост – ведь он сразу же догадался, куда мы идем.

 

Впечатления от дорог

      Особых инструкций, как себя вести, я от отца не получал, но как-то само собой подразумевалось, что я не должен слишком сильно высовываться. В здание госпиталя за все время я зашел только один раз. Пока у отца были дела в госпитале, я сидел в машине. Саша, если проголодался, мог сходить на кухню госпиталя. Я мог поесть, только вернувшись «домой».

      Для меня гораздо интереснее были поездки в только что освобожденные населенные пункты. Остроту ощущений добавляла мысль: «Ведь еще вчера здесь были немцы». В города Фульнек (фото 53) и Оломоуц (фото 52) мы въезжали, когда там еще горели дома от недавнего боя. Такие поездки были необходимы для поиска зданий, пригодных для развертывания госпиталей. Не всегда намеченные здания использовались. Так, рекогносцировка в сторону Жешува не имела последствий, так как армия пошла южнее. Но эта поездка запомнилась из-за близости линии фронта. Не менее десятка наших бомбардировщиков образовали карусель с центром в полутора километрах к западу от осматриваемого нами здания - там уже была немецкая позиция. Поочередно, по одному, бомбардировщики срывались пике - тон мотора резко повышался. При выходе из пике мотор переходил на бас и раздавалось два взрыва. Обработка позиции шла долго. Не знаю, какие были результаты бомбежки, но психологический эффект такой бомбежки был явно очень высокий.

      Преждевременной оказалась и поездка в Комарно,  первое село за Дуклинским перевалом, уже на территории Чехословакии. Поездка диктовалась предполагавшимся глубоким внедрением в Словакию. Недалеко от окраины Комарно нас остановил чехословацкий патруль. На этом направлении вместе с 38-й армией сражался чехословацкий корпус генерала Свободы. Дальше транспорту двигаться было нельзя, так как село простреливалось артиллерией. Хотя перевал был чист, само село окутывал туман. Пошли в село пешком, но когда сквозь туман стали просвечиваться первые дома села, раздался взрыв и мимо нас полетели осколки. Мы вернулись. А второй поездки не последовало – продвижения в этом направлении не получилось.

      Вскоре после поездки за Дуклинский перевал я спросил отца: «Как же так, майор Моргун партийный, а верит в бога? Когда взорвался снаряд на окраине Комарно, он перекрестился». Отец на это ответил: «Ничего удивительного. Многие из тех, кто побывал под хорошей бомбёжкой, стали верующими».

      Ожесточённые бои за Дулинский перевал и уже за ним, и участие в боях чехословацких войск были обусловлены попыткой прорваться к очагам словацкого восстания против немецкой оккупации. Эта задача не была решена. Но кавалерийской бригаде удалось прорвать линию фронта. Однако немцы восстановили линию фронта, и бригада осталась в тылах у немцев, отрезанная от основных сил. Блокировать бригаду у немцев сил не было, и наша часть вела боевые действия, пока хватало боеприпасов и продовольствия. За это время было взято в плен две тысячи солдат - недавно мобилизованных юнцов. Единственный выход для бригады был прорыв к своим через линию фронта. Пленных пришлось расстрелять.

      Из Кросно наиболее наезженная дорога для нас была на Ивонич-Здруй, где на карпатских курортах расположилось несколько госпиталей, в том числе на курорте «Эксельсиор» (фото 38).

      Однажды я увидел в кювете крупнокалиберный реактивный снаряд. Наслышанный, что конструкция реактивных снарядов секретная, я забеспокоился и обратил внимание отца на этот факт. Отец никак не прореагировал – его мысли были далеки от снаряда в кювете.

 

Канонада

      В семь утра 12 января 1945 г. я был разбужен гулом. Это была артподготовка, предварявшая одно из самых решительных наступлений войны. Отдельных выстрелов не было слышно – стоял ровный рокот, от которого звонко дребезжали оконные стекла. Рокот был прямо-таки величественный. А думалось - что же там в этот момент ощущают немцы? Канонада продолжалась полтора часа. Наши перешли в наступление. Ясло было взято в тот же день.

 

Январское наступление

      Линия фронта стремительно удалялась, и нужно было следовать за ней. Уже через два дня госпитальная база двинулась вслед за фронтом. Ясло я так и не рассмотрел – город проскочили на большой скорости. Зато впечатляли поля вокруг города – все сплошь было изрыто воронками. Несмотря на такую артподготовку, немцы сопротивлялись. Только с дороги я насчитал семь наших подбитых 152-мм самоходок.

Горлица

      Первая остановка была в окрестностях Горлицы. Здесь мы остановились на одну ночь. Дом был немецким штабом или офицерским общежитием с радиоцентром – в большой комнате было много аппаратуры.  Соседние дома тоже занимались немцами. Сейчас окрест было пустынно, польского населения не было видно. Двери домов были открыты, на полу и около домов валялись документы на немецком языке. Ветром уносило бумаги в открытое поле. Недалеко от домов на поле лежали два немецких солдата. Это были молодые мужчины, один лежал навзничь, устремив взгляд в небо. Над инстинктивным сочувствием к убитым все же доминировало: «Таких немцев должно быть больше».

      Горлица, намеченная как резиденция ПЭПа, находилась в 50 км западнее Кросно, но наступление шло такими темпами, что, не распаковываясь и не обустраиваясь, мы вынуждены были догонять фронт. О темпах этого наступления, говорит за себя тот факт, что после взятия Ясло, через пятнадцать дней был освобожден Освенцим, находящийся от Ясло более чем в 150 км к западу.

      Рыбник

      На некоторое время ПЭП остановился в г. Рыбник. Это была уже территория, официально включенная в состав рейха. Значительный процент населения города составляли немцы. А так как немецкая пропаганда запугала свое население предстоящими зверствами русских, то немецкое население поголовно сбежало перед надвигающимся фронтом, бросив на произвол судьбы свое имущество. Поляки же заново осваивали территорию. С первого же дня освобождения города здесь заработала польская военная комендатура. Поляками осваивалось и немецкое имущество. На огромном дворе их комендатуры стояли сотни собранных по городу велосипедов. У меня даже шевельнулось чувство ревности: главные усилия наши, а вершки собирают поляки.

 

Польские мальчики

         Однажды в одном польском прикарпатском селе мы с Сашей коротали время, пока отец отлучился по делам. К нам подошли два хлопчика лет десяти. Они стали рассматривать машину, но, кажется, их больше заинтересовал я. Саша заметил это и стал подкалывать ребят. Завязался такой разговор:

-         «Немцы здесь были?»

-         «Так, так».

-         «Вы довольны, что немцев прогнали?»

-         «Так, так».

-         «А вы помогали бороться против немцев?»

Ребята засмущались, потупили глаза.

-         «А вот, видите, этот хлопец воюет против немцев».

Тут уж засмущался я, так как вовсе не чувствовал, что воюю. В это время подошел отец – пора было уезжать. Один из мальчиков протянул мне руки, которые держал до этого за спиной. В ладонях было по яблоку.

 

Бельско

         Переезд в Бельско (немцы пытались переименовать его в Белитц) совпал с установлением теплой весенней погоды. Процент немецкого населения здесь был еще выше, чем в Рыбнике. И здесь пропаганда сделала свое дело - город был пустынным. Город хорошо сохранился, но немецкий дух  еще не выветрился (фото 29). Повсюду портреты Гитлера, указатели направления к бомбоубежищам, на стенах плакаты с силуэтом шпиона в шляпе и поднятым воротником и броской надписью «Pst», что означало «тише» – шпион может подслушать военную тайну.

         Атмосферу того времени характеризует эпизод первых дней взятия города. На мосту, соединяющем города Бельско и Бяла,  пожилая немка застрелила из браунинга советского офицера. Сопровождавший офицера автоматчик изрешетил немку, но офицеру это уже не помогло. Сейчас Бельско-Бяла - единый город.

         Обилие бесхозных велосипедов привело к тому, что многие военные обзавелись ими. Командование решило бороться с этой тенденцией и запретило военным иметь велосипеды. А их реквизицией занимались специальные патрули. Но, как и во всяком деле, не обходилось без перегибов. Вестовой ПЭПа, который давно уже освоил велосипед, должен был отправиться в соседний городок и забрался в кузов попутного грузовика. В это время подошел патруль и потребовал сдать велосипед. Как не объяснял вестовой, что велосипед нужен ему по службе – патруль оставался неумолимым. Тогда вестовой со злости встал в кузове и силой швырнул велосипед о мостовую. Рама раскололась. Патруль был удовлетворен – велосипед изъят, а сам велосипед им был и не нужен.

         В Бельско ПЭП занимал на перекрёстке двух улиц первые два этажа угловых зданий, третий этаж использовался под жильё, верхние этажи пустовали. На просторном чердаке дома, где мы жили, я организовал тир. К этому времени у меня уже была мелкокалиберная винтовка и неограниченное количество патронов к ней. Помимо прочих мишеней, были и все собранные в доме портреты Гитлера. Возможно, тренировки в Бельско сделали меня позднее обладателем грамот, в которых утверждается, что я лучший стрелок Геологосъёмочной экспедиции и Камчатского геологического управления.

         На фотографии, сделанной в Бельско (фото 45) можно увидеть Наташу Логунову. Она вольнонаёмная - форму не носила. Ей в 44-м исполнилось 18 лет. Жительница Борисполя, она оказалась в оккупации. Чтобы не угнали на работы в Германию, заключила фиктивный брак с одноклассником. Но и это не избавило от принудительных работ: заставили работать на бориспольском аэродроме. Руководитель их бригады  - немец Алекс - мог поднять руку в нацистском приветствии, произнося: «Хальб литер» (пол – литра).

Рекогносцировка в Катовице

         После освобождения Кракова наши войска вошли в Силезию. Так как это было и возможное направление для 38-й армии, отец направился в район Катовиц с рекогносцировкой сразу же за наступавшими войсками. На одном участке дороги еще не были убраны трупы немецких солдат в зеленовато-серых шинелях. Их было до двадцати, но особенно запечатлелась одна колоритная фигура. Немец с ярко рыжей копной волос лежал навзничь, от локтей руки были направлены вверх, а пальцы скрючены. Картина четко врезалась в память – прямо какой-то символизм.

         Силезия встретила нас промышленными пейзажами. По дороге мы обогнали отряд поляков человек в двести. Люди были в гражданских пальто и кепках, но на левом рукаве была красная повязка, а на плече немецкая винтовка. Это был отряд добровольцев. Отец прокомментировал эту встречу: «Вот, что значит рабочий район».

 

Транспорт

         На фотографии группа военных среди груды искореженного железа (фото 49,50). В машине с отцом ехал начальник гаража ПЭПа Мозговкин. Когда мы проезжали эту разбитую вдребезги авиабомбой немецкую машину, Мозговкин говорит отцу: «Иосиф Иосифович, я уже здесь был – задний мост машины цел, а он нужен нам как воздух; на нашей машине полетел мост».

         Автопарк ПЭПа на конец 1944 г. насчитывал сто грузовых автомашин и автобусов. Почти все они были трофейные. При формировании ПЭПа к нему было приписано всего три грузовика. Из захваченных машин составилась неплохая коллекция европейской автопромышленности. Всех марок я уже не помню, но опели, фиаты и шкоды были точно. Я уже не говорю о том, что все канистры были немецкие. И, как видим из снимка, запчасти так же собирались на дорогах войны. ПЭП в конце войны не испытывал недостатка в автотранспорте, Но во время наступления возникала серьезная проблема – нехватка бензина. Горючим в первую очередь снабжались машины, подвозящие боеприпасы к передовой.

         Интересно, что перед январским наступлением в Польше на прифронтовых дорогах не было видно никакого оживления. Подготовка к наступлению  была незаметна. Но, как только линия фронта была прорвана, вслед наступавшим потянулись нескончаемые колонны автомашин с боеприпасами. Эти колонны не были такими разношерстными, как машины ПЭПа, а состояли процентов на восемьдесят из американских студебеккеров. На мой взгляд, помощь Америки нам автотранспортом была эффективнее второго фронта, без которого Советская Армия и так бы победила.

         Колонны машин разгружались у линии фронта и сразу же возвращались за новой порцией боеприпасов. Водители не спали сутками,  бывало, и засыпали за рулем. В районе Мысловиц видел студебеккер, съехавший с дороги далеко вниз в долину. Хорошо, машина не перевернулась, но ее там внизу и бросили.

         На снабжение фронта выделялось и соответствующее количество бензина. Но для ПЭПа существовал жесткий лимит, выделяемого бензина остро не хватало. А госпитальной базе тоже нужно было поспевать за удаляющимся фронтом. Дефицит бензина восполнялся созданием команд из выздоравливающих раненых, в задачу которых входила перегонка нефти на карпатских месторождениях. Рядом с нефтяными скважинами сваривались аппараты по принципу самогонных, на которых гнали бензин. Топливом служил остающийся от перегонки мазут. Случались и накладки – бывали  серьезные ожоги у поставщиков самодельного бензина.

 

Клаксон командарма

         Трофеи - обычная вещь для наступающей армии. Легко дается – легко теряется. В обычае был обмен часами: «Махнем не глядя!». Ну, а если попросит приглянувшуюся вещь прямой начальник, отдавали без слишком большого сожаления.

         На фронте нет разделения на рабочее и нерабочее время и однажды к дому в Кросно, где мы недавно остановились, подъехал на легковой автомашине начальник хозчасти одного из госпиталей старший лейтенант Деменьтьев. Новый сигнал его машины был совершенно необычаен - это были переливчатые красивые музыкальные аккорды.

         Отец попросил: «Подари».

        «Нет проблем».

         Но вскоре к отцу с такой же просьбой обратился начсанарм Харченко и некоторое время чудесные звуки тешили его. Но пути машин начсанарма и командарма пересеклись на фронтовых дорогах и, в итоге, сигнал перекочевал на машину Москаленко.

         Самого Москаленко, уже маршала, я увидел только где-то в семидесятом году, когда он приезжал на Камчатку. Но его черный опель-капитан довольно часто видел на фронтовых дорогах той поры. Еще за несколько километров можно было определить, что приближается машина Москаленко – ошибиться в сигнале было невозможно.

         Думаю, что это была недоработка Смерша (конрразведка – смерть шпионам). Слишком уж демаскировал себя командарм. Но даже Смерш не рискнул лишить командующего его любимой игрушки.

 

Смерш

         Подразделение Смерша существовало и при ПЭПе. Формально оно подчинялось начальнику ПЭПа, но он практически не имел даже возможности вмешиваться в работу этого подразделения, состоявшего из шести-семи сотрудников.

         Капитан Дымов, красивый, спокойный, интеллигентный человек, геолог по довоенной профессии, внешним видом и манерой держаться, как небо от земли, отличался от киногероя – особиста из «Штрафбата».

         Характер взаимоотношений с начальником ПЭПа был таков: капитан козырял отцу и докладывал: «Я отбываю в командировку на три дня». Отец кивал – принято к сведению. Тем не менее, отношения были достаточно доверительные, о чем свидетельствует следующий эпизод. После вывода всех наших войск из Чехословакии мы находились в районе Кракова. Дымов доложил, что он отбывает в командировку в Чехию. Отец удивился: «Ведь наши войска из Чехословакии выведены?» (разговор происходил в июне). Дымов объяснил, что советский офицер влюбился в чешку и, когда его часть уходила из страны, остался с этой женщиной, а ему поручено вернуть этого офицера. Отец по-мужски поинтересовался, красива ли женщина. В ответ Дымов достал из кармана гимнастерки фотографию и оба высказались, что женщина красива. Я тоже заглянул через их плечи. В силу особых обстоятельств происходящего ее лицо хорошо запомнилось. Первое впечатление подростка: «Не такая уж красивая». Но потом, вновь вспоминая это лицо, я убедился, что она была действительно красива.

         Однажды, когда Дымов зашел к нам в дом, я устроил ему проверку. Мне только что была подарена книга «Устройство автомобиля в вопросах и ответах». Задаю трудный вопрос: «А вот узнайте, кто подарил мне книгу». Дымов не спеша взял книгу, немного полистал, положил на стол и пошел к выходу. Я вслед: «Так чья книга?». Дымов в дверях полуобернулся: «Книга капитана Вайнберга». Я был поражен – вот это проницательность!  И только через какое-то время на семнадцатой странице я обнаружил пометку «Вайнберг».

 

Снова артподготовка

         В апреле, когда наши войска, двигавшиеся через центр Польши, уже достигли Одера (нынешняя Одра), 38-ая армия приостановилась у границ Чехии. Но однажды утром мы были разбужены мощной артиллерийской канонадой. Как и в случае прорыва под Ясло, отдельных взрывов слышно не было. Стоял равномерный гул, от которого дрожали стекла окон. На этот раз артподготовка уже продолжалась два часа - боевая мощь армии возрастала. На следующий день была освобождена Моравская Острава и войска армии глубоко внедрились в Чехию.

 

Безоговорочная капитуляция

         В первых числах мая ПЭП располагался на северной окраине Моравской Остравы, занимая нижние этажи двух крупных многоэтажных зданий. Площадка между зданиями с круглой клумбой посредине была радиофицирована. Когда не передавалась служебная информация, вещало московское радио.

         Вечером 8 мая шла обычная радиопередача из Москвы. Дворик был слабо освещен. Светомаскировка уже строго не соблюдалась. Фронт от Моравской Остравы отодвинулся, а немецких самолетов давно уже не было видно и слышно. Поздно вечером с повторами было сообщено, что в 24 часа будет передано важное правительственное сообщение. Из торжественности анонса было ясно, что это что-то важное на пути к победе, но ведь в Чехии путь от Моравской Остравы до Праги был пройден лишь на половину.

         И когда прозвучали торжественные слова Левитана «…подписан акт безоговорочной…», слово «капитуляции» уже потонуло в автоматных очередях. Салют не прекращался полночи. А сигнальные и осветительные ракеты первые ночи мира взлетали над всей Чехией.

         Партработники части не спали в эту ночь вообще. К утру были готовы транспаранты с портретами Сталина и кумачовые лозунги, среди которых были такие: «Да здравствует всенародное торжество – ПРАЗДНИК ПОБЕДЫ!», «Да здравствует Советский народ, одержавший полную победу над фашистской Германией!».

         Утром на ближайшем открытом пространстве была готова трибуна, тоже оббитая кумачом. После завтрака вся часть отправилась на митинг (фото 1, 2, 3). Это был не военный парад – часть-то была не строевая, а, скорее, мирная демонстрация. Но всех переполняло ощущение торжества – враг разгромлен, великое дело завершено, впереди мирная жизнь. По-моему, в тот период господствовало ощущение, что после такой кровавой войны человечество поумнеет, и в будущем войны будут невозможны.

 

Первые мирные дни

      Самые первые дни мира еще содержали военные заботы. Девятого и десятого мая еще не все немецкие части сложили оружие. А один из армейских госпиталей был выдвинут далеко на запад, в Немецкие Броды. Одиннадцатого мая отец отправился к этому госпиталю.

      Из быстро летящего по шоссе автомобиля нельзя было уловить, где же был фронт к моменту капитуляции. На то, что мы въехали на «немецкую» территорию, указали три винтовки, воткнутые штыками в землю рядом с шоссе, и на приклад одной была надета немецкая каска. Более выразительный символ разгрома Германии и придумать нельзя.

      Этот день подарил мне одно из сильнейших впечатлений жизни. По полю вдоль обочины шоссе навстречу нам шла колонна немецких военнопленных. Странным было уже то, что первая шеренга пленных насчитывала человек двадцать пять – тридцать, а далее колонне не было видно конца и края. Часа два наша машина неслась вдоль нескончаемой людской реки (фото 4). Мысли, которые лезли в голову: «А что, если бы они продолжали бы воевать?», «А как накормят такую ораву?».

      Местами пленные присели отдохнуть. Отец останавливал машину, чтобы сделать снимок крупным планом. И что меня поразило – это жизнерадостные улыбки пленных. Конечно, хорошему настроению способствовала солнечная ласковая майская погода, но, главное, как я понял, с пленных тоже был снят груз предстоящего разгрома, война хоть и с таким концом, но закончилась, а они живы.

      Позднее я узнал, что это была плененная группировка Шернера, насчитывавшая 800 тысяч. Большего числа людей мне никогда видеть не пришлось.

      Под Немецким Бродом было много брошенной техники: легковые автомашины, бронетранспортеры, мотоциклы. На участке дороги метров в триста по обеим сторонам лежали валы оружия: винтовки, автоматы, пулеметы, - именно здесь сложили оружие солдаты Шернера. Пытался я в этих завалах отыскать пистолет, но вот чего не было там, так не было. Кстати, не в обиду будь это сказано в адрес режиссеров военных фильмов, винтовки в этих завалах резко преобладали над автоматами.

      В этих же фильмах многовато немцев в черных мундирах. Вся увиденная мной армада было одета в голубовато-серые армейские мундиры. Но в эти же дни и мне удалось увидеть немцев в черной форме.

      На шоссе группа людей в гражданской одежде конвоировала пятерых немцев в эсэсовской униформе. Приостановили машину, и отец расспросил, что же здесь происходит. Оказалось, чешские селяне увидели в лесу вооруженных немцев. Это девять эсэсовцев, чтобы не сдаться советским войскам, пробирались на запад. Селяне, вооружившись, чем придется, окружили их. После короткого боя немцы сдались, но в бою было убито четверо селян. Чехи решили, что будет справедливо, если они расстреляют четверых эсэсовцев, а остальных повели сдавать нашему командованию.

 

Экскурсия по Европе

      С наступлением мирных дней напряжение в работе ПЭПа спало. И, пока не наступила работа по переходу к мирным условиям, появилась возможность работникам ПЭПа отдохнуть. Уже 13 мая группа военнослужащих из ПЭПа съездила на осмотр Праги (фото 5).

      В Прагу мы ездили от Немецкого Брода - это рядом с Прагой. Но уже 14 мая отцу срочно нужно было быть в М. Остраве. Летели на санитарном самолёте ПО-2, рассчитанном на транспортировку трёх раненых. За кабиной пилота находилось отделение с сидениями для двух раненых, а в фюзеляже на носилках можно было разместить тяжелораненого. Погода немного подпортилась и была приличная болтанка. Но это не помешало любоваться красотами Чехии, пролетели даже над населённым пунктом с замком на вершине холма (фото 6). Приземлились на аэродроме санитарной авиации под М. Остравой (фото 7,8).

А через 3 дня появилась возможность послать на экскурсию ещё большую группу военнослужащих ПЭПа. На это был выделен один день – 16 мая – и самый большой из трофейных автобусов (фото 9). Девиз поездки: «Едем осматривать Европу». Маршрут определялся демократическим путем – как скажет большинство. Решили, что за день мы сможем осмотреть Вену и Братиславу.

      По ходу осмотрели Брно и вскоре пересекли границу Австрии. Было интересно увидеть новую страну и, при  этом, почти вражескую,  ведь австрийцы были приравнены к немцам. На полпути от границы к Вене двое рабочих близ дороги копали могилу рядом с уже выкопанной. Не все жертвы войны были похоронены.

      Первый мост перед Веной оказался взорванным (фото 10, 11), как и видимый с этой точки железнодорожный мост через Дунай (фото 12). В Вену въехали по мосту ниже по течению, мимо парка с огромным колесом обозрения. Город очень мало пострадал от боев - виднелись лишь единичные провалы в стенах от снарядов, да выгорело несколько комнат в правом крыле здания парламента (фото 13). Были среди нас владеющие немецким языком. Венцы общались с нами достаточно дружелюбно, и, казалось, они дистанцируются от настоящих немцев. На площади перед парламентом к автобусу подошел мальчик лет семи и бойко по-русски попросил: «Дайте хлеб, сахар». На расспросы беспечным тоном рассказал, что его отца убили под Витебском.

      Осмотрев центр, сфотографировавшись, в том числе и у памятника Штраусу (фото 15), двинулись вдоль живописных берегов Дуная к Братиславе. По дороге встретился шедший вверх по реке боевой катер дунайской флотилии (фото 16). Некоторое разочарование принес сам Дунай. Воспетый как «голубой», он оказался бежево-молочным.

      В Братиславу мы не попали. Мост через Дунай был взорван, а понтонная переправа была разведена, чтобы пропустить скопившиеся на реке суда. Полюбовались Братиславой с правого берега (фото 17).

      Пришло время отдохнуть и пообедать. На вопрос, где можно расположиться на лоне природы, девочка - словачка указала на сад, сказав, что он немецкий, а немцы все равно все поразбежались. Обед получился праздничный, с трофейным французским вином (фото 18). Я же от обеда отказался, залез на черешню и съел столько ягоды, что тот рекорд остался не побитым до сих пор.

      Ходила легенда, что начальник госпиталя из соседней армии доехал до Парижа. Это было не сложно: сначала он просто поехал на запад, а союзники устраивали банкеты в честь советского офицера и снабжали бензином. Так и добрался до Парижа. Были взыскания по партийной линии потом, зато…

      В эти дни в Европе были открыты все границы. От границы Советского Союза до испанской   ни в одной стране не было пограничной службы. Дороги были открыты во все стороны.

 

Самодеятельность

      Душевный подъем, праздничное настроение первых дней мира требовали своего выражения и в искусстве. Силами ПЭП и госпиталей готовился грандиозный концерт самодеятельности. В считанные дни подобраны солисты, собраны танцевальные и певческие коллективы, проведены репетиции и пошиты костюмы для выступлений.

      23-го мая в зале одного из театров Моравской Остравы прошел праздничный концерт. На сцене висели портреты Сталина и Бенеша – тогдашнего президента Чехословацкой республики. Участники концерта выступали с полной самоотдачей и с огоньком (фото 19, 20). Зрители буро аплодировали номерам этого замечательного концерта. На фото 21 видно, что зрители после концерта довольны.

       В середине мая 1945 г., на фоне головного здания ПЭПа в Моравской Остраве сфотографировался почти весь состав ПЭП-159 (фото 29). На снимке фирменный оттиск фотоателье: «Foto Kahlich M.Ostrava».

Парад победы чехословацких войск

      По соглашению с западными союзниками, наши войска по окончании военных действий должны были покинуть территорию Чехословакии. Началась подготовка частей к переброске их на территорию Польши. У отца последняя возможность повторно посетить Прагу выдалась 26-го мая.

      В последние дни войны ПЭП выбил лимит у армейского начальства на владение еще одной трофейной легковушкой. Ею оказался небольшой четырехместный ситроен с откидным верхом. Кузов машины был сильно побит и его покрасили простой зеленой краской, какой красят борта грузовых машин. Еще не просохнув, машина попала под проливной дождь, и краска засохла зеброподобным рисунком с более и менее яркими зелеными вертикальными полосками. А чтобы машину не отобрали, как избыточную, с боков нарисовали большие белые круги с красными крестами. Как-то случилось, что именно на этой машине мы отправились бросить прощальный взгляд на Прагу.

      Именно на этот день в Праге был назначен парад Победы (фото 22, 23, 24, 25, 27). Войска чехословацкого корпуса парадным маршем шли по городу к Старомястской площади (фото 28), где парад принимал президент республики. Гостем от Советской армии на трибуне был маршал Конев.

      На въезде в город чехословацкий патруль остановил машину, мол, дальше проезд закрыт. Отец встал в машине – благо верх машины был приподнят – и заявил: «Я корреспондент «Красной Звезды». Эти слова удачно дополняла открытая «лейка» на груди. Патрульный козырнул, попуская нас. К центру пробирались, лавируя между воинскими подразделениями.

      Казалось, ни одного человека из пражан не осталось дома. Улицы по ходу следования войск были переполнены торжественно настроенным народом. Многие женщины были в национальных костюмах (фото 26).

      Среди колонн чехословацких войск мы оказались единственными представителями Советской Армии. Появление нашей машины вызывало выкрики: «Наздар Руда армада!!!». Я чувствовал в тот момент огромное смущение за непрезентабельный вид нашей машины.

      Нужно сказать, что чехи везде восторженно встречали наши войска, и очень жаль, что потом появились печальные наслоения.

 

Национальный вопрос

       В мае в объектив фотоаппарата попала группа немцев, конвоируемая двумя чешскими полицейскими (фото 30). Чехи, памятуя жесткость немецкой оккупации, сами довольно жестко отнеслись к достаточно многочисленному немецкому населению страны, тем более, что формальным предлогом для захвата Чехии было воссоединение немцев этой страны с Германией. На фото видно, что на спине куртки члена нацистской партии белой краской выведена свастика. А вскоре всё немецкое население было выдворено из страны.

       

Возвращение на Родину

      Война закончилась. Уже в июне мы перебрались под Краков, так как существовала договоренность с союзниками, что Советская армия не будет оставаться в Чехословакии. Шла демобилизация, раненые отправлены в Союз, армейские госпиталя расформировывались. На базе госпиталей 38-й армии формировался госпиталь прикарпатского военного округа. Начальником этого госпиталя должен был стать мой отец.

      Отец, естественно, хотел сосредоточить в этом госпитале лучшие кадры госпиталей армии и лучшее  из материального обеспечения. Но в Армии был начсанарм, являвшийся непосредственным начальником отца. Если в период боевых операций отцу предоставлялась полная свобода в действиях, то при распределении санитарных ресурсов Армии у начсанарма были свои планы  и интересы. Резкость конфликта достигла такого уровня, что, казалось на какой-то момент, дело дойдет до трибунала. Во-первых, спор происходил в присутствии десятков сотрудников ПЭПа. Спор шел на повышенных тонах и уже на этом этапе присутствующие находились в состоянии шока. В конце Харченко перешел на крик и вытащил из кобуры пистолет. Отец приказал солдату взвода охраны: «Арестовать полковника Харченко». Солдат передернул затвор автомата. Внутри у меня все сжалось – ощущение было намного сильнее, чем во время артобстрела. В итоге все как-то обошлось.

      Непростое время расформирование армии подчеркивает трагический эпизод – застрелился военврач майор Дунье. Он оставил записку: «В моей смерти виноват полковник Харченко». Это событие осталось без последствий – самоубийцы не имели в армии права голоса.

      Первоначально госпиталь, по-видимому, собрались организовать в Станиславе (ныне Ивано-Франковск), но вскоре, уже в августе, окончательным пунктом дислокации госпиталя стали Черновицы (так мы называли тогда будущие Черновцы-Чернивци).

      Но перед Станиславом и Черновицами наша часть, уйдя из Польши, остановилась на окраине маленького городка Добромиль на Западной Украине. И здесь вновь повеяло холодком войны. Если днем это была бесспорно советская земля, то ночью военные клали рядом с собой заряженное оружие. Ночь была временем активизации бандеровцев. Хотя никаких эксцессов за время нашего присутствия не произошло, покидали мы Добромиль с чувством облегчения.

      Некоторую напряженность того времени характеризует следующий эпизод. Я пошел в окрестности Добромиля с мелкокалиберкой прогуляться по лесу.  Выйдя из леса на опушку, я увидел, как в мою сторону по тропе идет военный. Он, увидев фигуру с винтовкой, замедлил шаг, потом остановился и повернул обратно в поселок. Не кричать же мне было, что я не бандеровец.

 

Эпилог

      После войны, проработав в Черновицах два года, отец был переведен на два года Советскую группу войск на север Польши. По возвращении на Родину преподавал организацию медицинской  службы в Советской армии в Черновицком мединституте. Запомнилась одна надиктованная машинистке фраза: «В 38-й Армии был самый высокий процент раненых, возвращенных в строй».

      В мединституте отца избирают парторгом института. Это сыграло негативную роль – слишком активный парторг, влезающий во все несправедливости, оказался не нужен руководству мединститута, и отцу пришлось преподавать тот же предмет уже Красноярском мединституте.

      И, хотя отец поговаривал: «Пора уже в отставку», демобилизация 1961-го года, в связи с сокращением армии, была для отца неприятным сюрпризом. После демобилизации отец оставался бодрым, жизнерадостным энергичным человеком. Умер он в Броварах, куда переехал в 70-м, и где находился его ПЭП накануне штурма Киева. Умер он во сне от разрыва аорты в возрасте 79 лет. Меня не оставляет мысль, что он увидел во сне расстрел в подвале НКВД. А его водили на ложные расстрелы.

      Но опасности угрожают не только живым. Когда мы ставили памятник отцу, его вторая жена – украинка, всю жизнь прожившая на Украине – предложила: «Давай на памятнике напишем «Осип Осипович», а то подумают, что еврей и разобьют памятник». Я дал согласие. Галина Андреевна тоже умерла в советское время, но допускала такой поворот событий. Время идет. И уже в украинских школьных учебниках истории война потеряла определения «отечественная» не говоря уж «великая». Не угрожает ли эта тенденция памятникам, на которых изображены люди с орденами «Отечественной войны». А ведь совсем недавно казалось, что существуют неизменные исторические ценности.

 

       И ещё о 38-й армии. Выше я упоминал о лимите на бензин. В армии существовало немногочисленное подразделение, занимавшееся распределением и выдачей горючего, возглавляемое Истоминым. Случилось, что авиабомбой убило всех шестерых его подчинённых. Истомин обратился к отцу: «Пока я пополню подразделение, выдели мне одну девушку, но такую, чтобы работа горела в руках». Отец постарался, зная свои кадры. Девушка оказалась отличным помощником Истомину. Позднее они поженились, а после войны переехали в Москву. Но и там деятельная натура Елены Георгиевны Истоминой находила достойные дела. Она организовала общество ветеранов 38-й армии. В московской школе № 637 (ул. Чайковского, дом 3) ею был организован музей 38-й армии. В музее в 70-е годы по вторникам два часа (с 14 до16) дежурил ветеран.

      По новым данным, найденным в интернете, экспонаты бывшей школы № 637 переданы в музей «Боевой Славы 38 армии» при Строительном колледже № 41 (с 2010 г. – это ГБОУ КПИ № 66) Его адрес: Москва, ул. Бобруйская, д. 7; тел.: 144-99-05.

 

      На семейной фотографии (фото 56) Лапшин Осип Осипович и Лапшина Вера Ильинична (в девичестве Барышникова) с сыновьями и племянником (?). Первый слева – старший сын Иосиф, второй – Пётр, третий – племянник, четвёртый – Леонид, между родителями – младший сын Павел. Осип Осипович, участник первой мировой войны, получил плохо заживающее осколочное ранение в ногу и был комиссован. Пётр умер от туберкулёза в 1934 г. Леонид работал на золотом прииске и имел броню, но добровольно ушел на фронт, погиб на Волховском фронте. Павел вблизи от родных мест попал в плен. Немцы, взяв Ржев, считая, что они в шаге от победы, иногда отпускали пленных, захваченных у родных мест. В это число попал Павел. Но, когда фронт приблизился к селу Глебово, Павел попал под шальной снаряд.

 

      При отступлении редко награждали орденами. Но получение двух орденов отцом связано с отступлениями. Отец и его брат Леонид на Волховском фронте находились в одной армии. Оба знали об этом, но встретиться им не довелось. Леонид даже брал на сутки увольнительную, но отца в части не застал. Затем армия попала в окружение. Отец свою часть из окружения вывел, за что и получил орден Красной звезды (фото 55). Во время выхода из окружения к медикам присоединялись красноармейцы других частей, и среди них было двое из взвода Леонида Лапшина. Всю жизнь отец сожалел, что не удалось тогда вывести и брата.

      Орден Отечественной войны (фото 42,43) был получен за своевременную реакцию на контрнаступление немцев на Жмеринку. Город был взят нашими войсками в ходе успешного наступления со стороны Киева. Но продукция спиртзавода и цистерны спирта на ж/д путях сыграли злую шутку с нашими солдатами. Начавшееся на следующий день контрнаступление немцев уже не встретило должного сопротивления.

 

 

 

 

 

 

………………………………………..

В июле 2013г., разбирая папку со старыми газетными вырезками, я наткнулся на четыре листочка доклада “Об итогах работы армейских лечучреждений Управления полевого эвакопункта (ПЭП) № 159 38-й армии”. На пожелтевших от времени листах - надиктованный машинистке моим отцом текст. Отец - подполковник медслужбы Лапшин Иосиф Иосифович и был начальником Управления ПЭП № 159.

Сейчас не помню, как эти листки оказались у меня. Вероятно, после смерти отца в 1981 году, я подобрал бумаги в его квартире, чтобы их не выбросили.

Окончание войны застало Управление ПЭП в Моравской Остраве, хотя один из госпиталей был выдвинут далеко в сторону Праги, как раз к тому месту, где солдаты Шернера складывали 10 мая оружие. Уже в июне наши войска оставили территорию Чехословакии, и Управление ПЭПа поэтапно передвигается в Советский Союз. Остановки были под Краковом, следующая уже в Советском Союзе у Добромиля, затем в Станиславе (нынешний Иваново-Франковск). Здесь Управление ПЭП № 159 перестало существовать, а отцу поручено было организовать в Черновицах (нынешние Черновцы) госпиталь Прикарпатского военного округа.

Во время  остановки отец поздним вечером надиктовал машинистке отчет о работе Управления ПЭП, который по идее должен совпадать с данными представляемого отрывка доклада. Печатание отчета велось поздно, и я засыпал под диктовку отца. То, что диктовалось, как осмысленный текст мной не воспринималось, но запомнилась одна фраза: “В 38-й армии был самый высокий процент возвращения раненых в строй”.

В докладе указывается, что к весне 1943 г. в ведении Управления ПЭП было 18 подразделений. От себя могу добавить, что, по крайней мере, со второй половины 1944 г. до конца войны число госпиталей в 38-й армии возросло до 22-х.

ДОКЛАД

Об итогах работы армейских лечучреждений управления полевого эвакопункта № 159 38-й армии – за весь период их существования и в частности за 1945 год.-

 

Кончилась Великая Отечественная война. Красная Армия, под руководством величайшего полководца современности – Маршала тов. Сталина, одержала историческую победу над немецко-фашистскими захватчиками. В ходе войны она приобрела огромный военный опыт, этот опыт настолько богат, многообразен, столько в нем заложено глубоких творческих исканий, а главное – он прошел такую проверку в великих битвах, что на долгие годы будет определять пути развития мировой военной науки и в частности нашей советской военной медицины в целом, особенно её военно-полевой хирургии.

Управление ПЭП-159 было сформировано в Москве и прибыло в армию в июле 1942 года с четырьмя хирургическими госпиталями, двумя ГОПЭП”ами, а в скорости был прикреплён один госпиталь для легко раненых. По существу, Управление ПЭП с его лечучреждениями, становится мощной госпитальной базой к весне 1943 года, в виде 10 хирургических госпиталей, 2-х ГЛР, 2-х терапевтических госпиталей, 2-х инфекционных госпиталей и двух ГОПЭП”ов.

Личный состав армейских учреждений с момента прибытия в армию совершенно не имел опыта работы в действующей армии, больше того, большинство врачебного и даже сестринского состава, были молодыми медработниками, не имеющие практического опыта работы вообще. Поэтому, вполне понятно, в первый период работы армейские лечучреждения в своей работе имели большие недочеты организационного, врачебного и хозяйственно-административного порядка. Но жгучее желание, святая клятва - расплатиться с фашистским хищником, отомстить за вероломное нападение на мирных жителей Советского Союза, высокий патриотизм всего личного состава лечучреждений, - дало возможность быстро освоить элементы военно-полевой хирургии, расширить свои теоретические знания и закрепить повседневный практический опыт лечения раненых и больных, скорее их возвращать в строй и с этой почетнейшей и ответственейшей работой наши лечучреждения в основном справились.

За весь период Великой Отечественной войны – за период существования Управления ПЭП-159 с его лечучреждениями, приняли на лечение, оказали высоко-квалифицированную хирургическую помощь 242.497 чел. раненым и 46.093 чел .больным – всего – 288.590 человек раненых и больных.

За этот промежуток времени работы, лечучреждениями ПЭП вернули в строй, для продолжения разгрома фашистских хищников – 94.061 чел.раненых и больных, что составляет 32.6% к общему числу действительно лечившихся.

Из количества возвращенных в строй, 63.840 чел. составляют выздоровевшие раненые и 30.221 чел. – больные (26.3%  и 65.6%).

Цифра возврата в строй – 32,6% сама по себе говорит о  больших высоких достижений работы армейских лечучреждений в целом и, в частности, ее военно-полевой хирургии.

Очень большую и ответственную роль в работе армейских лечучреждений, в особенности в работе ГОПЭП”ов и ХППГ, занимает эвакуация раненых и больных во фронтовой тыл. Всего отэвакуировано во фронтовой тыл – 174.910 человек, или 60,6% всех раненых и больных, из них:161.073 чел. – раненых и 13.837 чел. – больных. Эта работа исключительно большая, тяжелая и ответственная, так как большинство раненых и больных отэвакуировано жел.дор.транспортом импровизированными “дикими” санитарными летучками, на оборудование которых только одних печей, для отепления вагонов, израсходовано более 10.000. Несмотря на трудности, несмотря на огромный размер работы по эвакуации раненых, все раненые и больные отэвакуированы во фронтовой тыл с неплохой оценкой армейской санитарной службы со стороны руководства Санитарного Управления Фронта.

Имея такой огромный поток раненых и больных, которые находились на излечении в армейских лечучреждениях, за весь период их работы в 38 армии крайне необходимо остановиться на количестве смертности раненых и больных.

Общая смертность за весь период работы лечучреждений, составляет 2,8 % ко всем действительно лечившимся, из них:           % среди раненых и 1,2 % среди больных.

Общий процент смертности, особенно среди раненых, необходимо рассматривать с общей обстановкой и условиями наступательных операций нашей армии. Наиболее тяжелая наступательная операция – борьба за Киев, когда лечучреждения были растянуты, начиная от Сумы, кончая Бровары, Летки, Вышне и Нижне Дубечя, когда с правого берега Днепра не всегда могли своевременно эвакуировать раненых, а эвакуацию приурачивали к ночному времени, общий процент смертности был выше 3.3%. Параллельно с данными за Киевскую операцию, необходимо сопоставить операцию – бои за Карпаты, где по количеству раненых, она в два раза больше дала раненых, чем Киевская операция. Но, так как, в период наступательной операции – бои за Карпаты, все армейские лечучреждения были подтянуты на уровень расположения лечучреждений войскового района, что давало возможность быстро и своевременно эвакуировать раненых из медсанбатов, из соединений и частей на армейскую госпитальную базу оказывая им высоко-квалифицированную помощь, то общая смертность по месяцам не превышала 1,1%.

При изучении общего процента смертности за весь период работы лечучреждений Управления ПЭП, необходимо отметить, что если в 1942 году он был очень высокий (   %), что если Сумская операция дала 3% смертности, Киевская операция дала больше 3,3% смертности, то последующая наступательная операция, независимо от того, что наша госпитальная база сделалась наиболее смелой и стала приближать свои хирургические госпитали на уровень медсанбатов, делая их постоянно госпиталями первой линии, - все-таки процент смертности, из месяца в месяц, снижался и доходил до 1,6%.

Изучая общий процент смертности, как основного показателя зрелости и глубины врачебно-хирургической работы лечучреждений, считаю необходимым разобрать вопрос борьбы врачебного коллектива и всего личного состава лечучреждений с осложнениями ранений – анаэробной инфекции, шок, столбняк.

За весь период работы лечучреждений, было 6181 случай осложнений анаэробной инфекции, или 2,5%. Общая смертность от анаэробной инфекции была 33,1%. Анализируя эту смертность, хотя бы по полугодиям Отечественной войны, наблюдаем огромное достижение по борьбе с этой анаэробной инфекцией, по количеству спасённых от смерти раненых бойцов и офицеров Красной Армии. В самом деле, если 2-е полугодие 1942 года – анаэробная инфекция давала смертельный исход 54,4%, если 1-е полугодие 1943 года давала 42,4% смертности, то 1944 год дал 31% смертности, а 1945 год в целом все лечучреждения имели 23,2% смертности.  В отдельные же месяца этого года, как март и апрель, лечучреждения добились снижения смертности от анаэробной инфекции – до 15,3% и 15,9%. Достижения очень большие. Этими достижениями спасли не одну тысячу жизней от цепких лап смерти. И эти достижения – есть результат глубокого изучения самой анаэробной инфекции, есть результат смелого внедрения новейших методов лечения, смелого решения вопроса об ампутации той или иной конечности, ее своевременности, или применения других хирургически-грамотных мероприятий.

Такие замечательный достижения по борьбе с анаэробной инфекцией, есть результат подготовки хорошо врачебно-грамотных специалистов врачей-хирургов, понимающего сестринского состава и санитарного состава по уходу за ранеными с осложнениями анаэробной инфекцией. Такие врачи, как т. КАЗАНЦЕВА, КАБАКОВА, КОНДРАТЕНКО, САМСОНОВА, АВИЛОВА и др., которые не выходя из анаэробных отделений, круглосуточно следя за каждым раненым и подготовив свой подчиненный состав к этому, буквально являлись спасителями от смерти многих тысяч раненых.

Параллельно с характеристикой борьбы врачебного, сестринского и санитарного состава с анаэробной инфекцией, необходимо отметить и борьбу с шоком. Всего было 1966 случаев осложнений ранений шоком, что составляло 0,8% ко всем действительно лечившимся. Общий процент смертности за все наступательные операции – за весь период работы лечучреждений, был 28%. Если рассматривать эти проценты по полугодиям хода Отечественной войны, то в 1942 году вообще наши врачи не умели диагносцировать шок, поэтому даже в документах шок не отмечался. В первой половине 1943 года смертность от шока зафиксирована в 41%, но уже со второй половины 1943 года врачебный состав, сестринский состав начинает внимательно изучать шок и применять присущие методы борьбы с шоком, в результате мы имеем снижение смертности до 30%. На этом врачебный состав не остановился, и за первую половину 1944 года, углубляя свои знания, изучая опыт прошлого, лечучреждени добились снижение смертности…

 

На этом текст доклада обрывается. Остаётся не освещённой работа армейских лечучреждений конца войны.

Чтобы предметнее воспринимался приведенный здесь текст, напомню боевой путь 38-й армии. Начало пути с Курского выступа - армия располагалась в центре выступа. ПЭП располагался под Обоянью. И, хотя армия не попала под острие удара, лечебные учреждения принимали раненных других армий. 38-я армия брала Киев. ПЭП в это время базировался в Бароварах. Дальнейший путь – Житомир, Черновцы, Львов, Перемышль, Красно, Бельско-Бяла, Моравская Острова.

Во время войн, особенно масштабных, состояние госпитальной базы является вопросом стратегической важности. Недаром существует афоризм: “Отечественную войну выиграли раненые”. Действительно, очень много солдат в конце войны уже имели ранения. А кто-то и не одно. Многое, связанное с военной медициной скрыто под грифом “Секретно”. Но любые секреты со временем требуют осмысления и изучения. Думаю, что уже подошло время для осмысления очень объёмной работы по подготовке госпитальной базы накануне Отечественной войны.

В 40-м году мой отец, после многолетней службы на ДВ,  побывав на финском фронте, получил должность начальника госпиталя в г. Артемовске. Но уже в феврале 41-го года он был назначен начальником ПЭП, в задачу которого входило на базе людских резервов и промышленности Донбасса создания военных госпиталей к лету 1941 года. Задание было совершенно секретным - даже своей жене он не имел права говорить, чем занимается и где бывает. У маршала Жукова в мемуарах этой операции посвящено 3-4 строки. С тем, чтобы опыт прошлого мог пригодиться в будущем, историкам стоит описать ту операцию.